© А. Харуто, 1999

Один в весеннем лесу

     На краю поселка я распрощался со своими спутниками по походу. Они пошли прямо - на автобусную остановку, чтобы доехать до железнодорожной станции и уже сегодня вечером быть дома, а я свернул на проселочную дорогу, которая огибала селение и выводила к лесу. Я взял с собой только самое необходимое - котелок и кусок полиэтилена вместо палатки, надувной матрац и спальный мешок. Так начался мой маленький одиночный поход, рассчитанный всего на одну ночь и один день. Назавтра я должен был пешком добраться до какой-нибудь станции и тоже ехать домой: майские праздники подходили к концу.
     Было еще светло, но уже чувствовалось приближение вечера. Солнце за моей спиной медленно опускалось, подыскивая место для ночлега, и его скользящие лучи указывали путь на восток. Отойдя от поселка, я вместе с дорогой нырнул в лес, по-весеннему прозрачный и сырой, преодолел низину с длинными лужами в колее и вышел вдруг на широкую просеку, по которой проходила железнодорожная ветка, не показанная на карте. Дорога была одноколейная, недавно уложенная и шла в нужном мне направлении. По обе стороны насыпи все сплошь поросло невысокими ровными кустиками. Вдоль дороги по краю леса была протоптана узкая тропинка, и я пошел по ней.
     Кустики доходили мне едва до пояса и не заслоняли далей, но скрывали петляющую тропку, и идти приходилось как бы вброд. Иногда под ноги попадалась какая-нибудь не вытоптанная еще кочка или вылезающие откуда-то сбоку коряги, и я спотыкался и чуть не падал. Тогда мне сразу казалось, что тропа проложена плохо, и я пытался срезать ее ненужные изгибы и пойти своей дорогой. Но каждый раз возвращался обратно - без тропы можно было только продираться сквозь заросли, а не идти. К тому же оказывалось, что просека изрыта буграми и ямами, а тропинка, хотя и поворачивает внезапно и круто, все же обходит эти препятствия. Она была просто еще слишком молода и не приобрела той плавной текучести, которая отличает солидные старые тропы.
     Вместе с тропинкой я то приближался к самому полотну дороги, то шел опушкой леса, то спускался вниз в овражки, где стояли пруды талой воды, то опять поднимался вровень с рельсами и видел впереди плавный изгиб дороги, мало-помалу уходящей влево. Весенний лес тихо стоял по сторонам, и только птички вверху, у самых макушек деревьев, перекликались громким щебетом. Там у них продолжался день и светило солнце, а у меня внизу все понемногу теряло краски. Вода встречалась часто, и поэтому я не спешил искать место для ночлега. На дрова мне хватило бы и одной сухой коряги - много ли надо одинокому путешественнику! Так я брел и брел по тропе, глядя по сторонам, и вдруг обнаружил, что столь удивительно ровные, как постриженные, кустики на просеке все обкусаны лосями.
     Возможность встречи с дикими животными совсем не приходила мне в голову, когда я отправлялся в лес в одиночку. Я старался подальше уйти от жилья, чтобы обезопасить стоянку от бродячих и полудомашних беспривязных псов, да и от их хозяев, но ни о лосях, ни о кабанах, которых так много стало в наших лесах, я даже не подумал. Этому была причина - дикое зверье никогда не беспокоило нас в походах, но ведь мы всегда шли большой группой, а теперь я был один... Может быть, за мной и сейчас следят глаза мощных серо-бурых зверей, которые прячутся за стволами голых деревьев? Что у них на уме? Я даже стал осматривать лес вокруг, пытаясь увидеть притаившиеся силуэты, хотя в случае чего не смог бы ни убежать, ни отбиться ни от какого зверя. Призрачная связь с цивилизацией разом оборвалась: тут уж было все равно, пять или двадцать пять километров отделяют меня от жилья и людей.
     Потом я подумал, что это и в самом деле не имеет значения. По привычке всем кажется, что большой город надежно защищает от неприятных случайностей, а ведь на самом деле в этом весеннем лесу опасностей, пожалуй, меньше, чем в весеннем городе! Можно надеяться, что природа устроена мудро и что дикий зверь не станет зря испытывать судьбу, нападая на неизвестного прохожего, ведь на то он и зверь, а не человек. Зверь на может оказаться ни грабителем с большой дороги, от которых извечно страдали путешествующие, ни задиристым пьяным, ни неумелым шофером... Размышляя таким образом, я как-то отвлекся от своих наблюдений за окрестностями и вдруг обнаружил, что моя тропа и лес вокруг тонут в сумерках - день кончился, пора было устраиваться на ночь. Фонаря у меня не было, поэтому надо было все успеть сделать до темноты. Воды поблизости не было видно, но ногами я чувствовал, что тропа, со всеми ее неровностями, постепенно идет под уклон, и прибавил шагу. Скоро спуск стал круче и показался маленький ручеек, текущий по дну овражка. Я свернул вдоль него в лес и прошел по берегу до поляны, посреди которой росла одинокая ель. В кустах на краю поляны сыскалась коряга, издававшая под ударами топорика хороший сухой звук, и скоро я был обеспечен охапкой дров, которой должно было хватить на ужин.
     Спустившись к ручейку, нацедил водички. Пришлось аккуратненько черпать ее кружкой, потому что ручеек был мал и к вечеру потерял силу, которую давало ему солнце, растапливая снег в верховьях оврага. Ярко вспыхнул факел - костер, на воткнутой в землю наклонной палке повис котелок, и скоро запахло ужином, а я пристроился рядом на надутом матраце и наблюдал, как в лесу наступает ночь. Обычно мы ночуем в палатке. Там укладываются спальные мешки и матрацы, рюкзаки с вещами и прочее, а вокруг костра образуется что-то вроде кухни: здесь и посуда, и продукты, и дрова, и очаг. Но палатки у меня не было, и все эти помещения волей-неволей соединились в одно; я мог ужинать, сидя в постели у огня. Такое сращение очага с жильем отдает средневековьем и бывает теперь разве что в маленьких охотничьих избушках да в разборных жилищах вроде чума. Словом, сидеть в спальне у очага было ново и интересно и поначалу приятно, но потом я почувствовал, как холодно и неуютно становится, когда ослабевает огонь, и жалел, что не заготовил дров на всю ночь. Теперь уже было слишком темно для этого.
     Цели моего экспериментального похода были мне самому не вполне понятны. Я знал, что поколения путешественников вплоть до 50-х годов (тогда стал ходить в байдарочные походы мой отец) часто обходились без палаток и спальных мешков, которых просто негде было взять. Ночевали в стогах сена, зарывшись поглубже, или у костра в простой телогрейке, подложив под себя лапник. Во времена более древние и стога сена по пути некому было сметать, а вот зверья вокруг было гораздо больше. Хотелось и мне примериться к такой жизни - не повторять все в точности, но все-таки упростить походный быт и попытаться почувствовать то, что ощущали ночью в лесу мои далекие и близкие предшественники.
     Попытки ночевать на воздухе я предпринимал и раньше, укладываясь спать у костра, когда остальная наша компания почивала в набитой до отказа палатке. Но я никогда не ходил в одиночку, и теперь жадно прислушивался к лесу и самому себе - все казалось мне каким-то другим. Сидя за ужином, я спиной все время чувствовал сзади черный бездонный лес. Там раздавались шорохи и что-то потрескивало: осторожные лесные обитатели ходили в темноте по своим делам, промышляли что бог послал, и, наверное, глазели на меня. Этих ночных звуков не слышно, когда у костра сидит большая компания - они появились только теперь, когда я пришел один. Костер слепил глаза, и я, обернувшись на какой-нибудь громкий шорох, ничего не видел - будто по лесу порхали бестелесные существа и иногда в полете задевали ветки.
     Дома, в городе, все звуки мне знакомы: шелест шин по асфальту, скрип двери, взлет стаи голубей, человеческие шаги... А здесь я сижу и в напряжении гадаю, что это такое прошуршало за кустом. Я, конечно, понимаю, что крупному зверю там не спрятаться, но древний инстинкт, унаследованный от предков - охотников, проснулся и твердит: не понимаешь - будь начеку!
     Становилось сыро, ночной ветерок колебал пламя костра и забирался под одежду. На небе зажигались звезды - быть заморозкам! Пока не кончились дрова, я сидел, жег костер и смотрел по сторонам. Вот полупустой рюкзак отбрасывает на другой склон оврага огромную шевелящуюся тень, которая то тихо ползет ко мне, то вдруг вскидывается выше кустов. От костра в заросли ведет прямая черная полоса, будто земля разрезана, - это тень от котелка. А моя собственная тень ростом с большую ель должна, наверное, внушать уважение лесным жителям. Пожалуй, и я кому-то кажусь страшным - непонятный зверь, весь пропахший дымом и совсем не боящийся огня...
     Однако пора было устраиваться спать. Сначала я лег там, где сидел - у самого костра, рядом со светящимися красными углями. Рюкзак положил под голову, залез в спальный мешок и прикрылся сверху полиэтиленом - бесценным даром нашей цивилизации. Голову я по старинке укутал брезентовым плащом. Поворочавшись так и сяк, я обнаружил, что это место неуютно. Спина все время ощущала какую-то холодную пустоту, и я не мог заснуть. Тогда я перетащил вещи к ели, что росла посреди поляны. Дерево было огромное, но ветви начинались почему-то довольно высоко от земли, и особого прикрытия она дать не могла, хотя и была похожа на крышу над головой. Сначала и здесь было неуютно, но постепенно, ворочаясь, я вместе с матрацем съехал в такое положение, когда ствол ели прикрыл спину, и вдруг почувствовал совсем домашнее удобство. Лицом я повернулся в сторону леса, как бы смотрел наружу из моего укрытия, навстречу опасности, а топор положил под голову - на всякий случай. Так и заснул.
     Сквозь сон слышны были неясные шорохи: в лесу продолжалась ночная жизнь. В траве бегали мышки и что-то грызли, вверху ветерок шуршал хвоей, происходило еще что-то, недоступное моим притупленным органам чувств. Как ни странно, спать было очень тепло, и утром, когда маленький луч солнца проткнул мой плащ и попал в глаз, я пробудился почти в духоте.
     Сбросив плащ, я сел. Заиндевевшая трава вокруг светилась отблеском зимы. Под пленкой хрустел лед, намерзший изнутри от испарений. Пока он не начал таять и не подмочил мне спальник, я аккуратно вылез из своего гнезда и стряхнул ледяную корку. Без мешка стало вдруг сразу очень холодно, и пришлось разводить костер. Согревшись от работы топором, я скоро уже начал раздеваться и убирать в рюкзак теплые вещи. Пронзительно свежий воздух пах немного - зимой и снегом, немного - весной и почками и не насыщал: хотелось вздохнуть еще и еще глубже - и не удавалось.
     Разгорелся костер, над поляной поплыла струя дыма с запахом очага, и я пошел по воду. Однако в ложбинке ручейка не оказалось: за ночь он превратился в сплошную ледяную жилу, в которую вмерзли сучки и прошлогодние листья. Ждать, пока солнце опять растопит сугробы в далеких верховьях оврага и пока до меня докатится новая вода, я не мог, поэтому отправился к железной дороге к замерзшему прудику у насыпи. Пока продолбил топором лед, немного замутил воду, но для приготовления чая она годилась - весной совсем чистую воду и не найдешь.
     На завтрак я разогрел остатки вчерашнего ужина, и вместе с сегодняшним свежим чаем они заново пробудили во мне жажду странствий, и скоро я распрощался со своей поляной и двинулся на восток, навстречу солнцу. Лес вокруг ничуть не изменился, он был все так же пуст для меня, только птицы заполняли все гомоном и иногда стайками стремительно пересекали просеку. Других жителей - ни больших, ни маленьких - я не видел и не слышал, и вчерашние мысли о серо-бурых зверях больше не приходили в голову и казались теперь, при солнце, даже странными и смешными. Может быть, эта ночевка прибавила мне храбрости, и я стал привыкать к одиночеству, но только моя затерянность в лесу мне уже нравилась, и когда впереди стал слышен шум железной дороги, а затем показались дома, мне стало даже жалко, что поход так быстро кончился.